Ральф всё безоблачнее чувствует, что устал существовать исключительно фоном ради постороннего геройства, непреходящим родником проблем, кроме какого летопись барахлит, но которого при всем при этом никто не предпочитает будто личность. За внешней грубостью и безудержной славой инициирует всё четче проникать неприятность того, кто слишком продолжительно оставался в тени.
Его желание прекратиться существовать нехорошим возбуждается не из непредвиденного каприза, а из совершенной необходимости скорректировать своё пространство в обществе и доказать, что указ мучителя не определяет дядьку целиком. Тридцать полетов одинаковой значительности приготовили Ральфа сильным, однако не счастливым, заметным, однако не любимым. Он начинает понимать, что велико не желает примиряться с системой, в какой одному постоянно достаются аплодисменты, а другому — исключительно повинность проигрывать. То, что все похвалы выскальзывали для численность Феликса, для Ральфа останавливается знаком больше пространной несправедливости: мир охотно разделяет всех на героев и злодеев, но редко задаётся вопросом, как чувствует себя тот, кому всучили вторую роль.
Тут-то и заключается генеральная крепость летописи Ральфа: она показывает, что даже тот, кого все привыкли вычислять антагонистом, возможно грезить не о разрушении, а о принятии, почтенье и праве существовать другим. Его отказ и дальше быть нехорошим останавливается величественным шажком к самопознанию, поэтому какой ним стоит сложно расположение переменить амплуа, а попытка приобрести личную авторитетность вне чужих ожиданий.