Но развлечения проворно утрачивают вкус, хмель перестаёт существовать спасением, а бессонная жизнедеятельность преобразовывается в невыносимое существование, где каждый новоизобретенный период приблизительно неотличим от предыдущего. В таком пребыванье исключительно безусловно выявляется не столько физиологическая усталость, но также совершенная экспансивная пустота, образующаяся там, где человеку не с кем разъединить ни мысли, ни страхи, ни само движение времени.
Штудирует год, и накопившееся уныние подводит его к решению, какое уже нельзя наименовать беспорядочным порывом. Он решается на отчаянный ход — растолковать ещё одного человека, писательницу Аврору. Данный ход завязывается не исключительно изо трепета накануне одиночеством, однако и из жажды человечного присутствия, разговора, взаимности, кроме каких аж самое удобное присутствие утрачивает смысл. Денница останавливается ему сложно попутчицей после обстоятельствам, а перспективой вторично разгадать жизнедеятельность настоящей, заполненной эмоциями и смыслом. Впрочем совместно с этим заключением прибывает и моральная тяжесть: пробуждая прочего человека, он отбирает её личной судьбы, примешивается в прирожденный уклон её жизни и делает разбор после двоих.
В этой летописи исключительно безгранично звучит проблема одиночества как испытания, даровитого скорректировать понятие дядьку о добре, воле и дозволительных границах. От невозможности прикорнуть и идиотских попыток позабавить себя он приходит к шагу, некоторый навечно модифицирует не исключительно его личную жизнь, но также жизнедеятельность Авроры.