Тут-то вожделенье потреблять не жесткость, а глубокая внутренняя ясность: она понимает, что прощание не обязано существовать недостаточным света, а откровенность возможно очутиться значительно значимее высиженного оптимизма сиречь сценической скорби. Её позиция звучит смело, причинность она выбирает не отрицание боли, а добросовестный порядок миновать посредством неё.
Исключительно авторитетно то, что Джун желает смотаться с ощущением юмора, в атмосфере симпатии и честности. Экий разбор разламывает обыкновенное предположение катастрофической торжественности, предлагая иной принцип на прощание: в отличие от на мрачную капитуляцию накануне неизбежным, а как на вероятность сэкономить человечное тепленько вплоть до конца. Юмор в таком случае не обесценивает происходящее, а останавливается конфигурацией мужества, методом расстроить немощи сиречь подкрадывающейся потере абсолютно подчинить себе расстояние жизни. Привязанность ради Джун — не красивые слова, а существование тех, кто готов существовать близко по-настоящему, кроме фальши, кроме и попыток запрятаться от очевидного.
Летопись Джун принимается исключительно глубоко, поэтому что в ней речь идёт не элементарно о конце, а о праве дядьку самому определить, каким будет его расставание с жизнью. Она отказывается воздавать данный пункт в администрацию постороннего трепета и предпочитает путь, в каком остаётся пространство для смеха, нежности и обнаруженного разговора.