Вероятность перешагивать промежду реальностями исключительно увеличивает трагедию, однако размножаются не исключительно перевесы на месть, но также само чувствование того, что утрата повторяется сначала и сначала в многообразных отражениях мира.
Чем дальше Айрин покидает благодаря чему пути, тем заметнее, что её преследует не столько убийца, однако и собственная внутренняя тьма. Она всё совершеннее зарывается в пучину мести, и всякое новоиспеченное разглаживание с неприятелем доставляет не освобождение, а лишь скоротечное затормаживание боли, после каким прибывает свежеиспеченная пустота. Синхронные вселенные, какие могли бы стать местонахождением нескончаемых возможностей, ради неё превращаются в лабиринт нравственного распада, где границы промежду правосудием и жестокостью мало-помалу стираются. В какой-то пункт фундаментальный вопрос сейчас охватывается не в том, способен ли она отыскать следующую версию убийцы, а в том, кем станет сама, продолжая данный путь. Месть, возникнувшая как ответ на невыносимую несправедливость, незначительно инициирует порабощать себе её волю, идеи и способность испытывать что-либо, выключая гнева.
Собственно в данном сокрыта генеральная крепость летописи Айрин Келли. Это не элементарно умопомрачительный сюжет о движениях промежду обществами и ловле для преступника, а совершенная беда про то, как боль способна скорректировать дядьку пред неузнаваемости. Рискуя посеять личную человечность, Айрин оказывается в интересном положении, где победа над врагом уже не гарантирует спасения самой себе.