Это все вырабатывается в удушающую атмосферу, в какой Медведь период за днём утрачивает фрагменты конфессии в то, что мир вообще горазд откликнуться на доброту добротой. Его путь останавливается всё больше неясным собственно потому, что жестокость кругом оказывается не исключением, а самой мануфактурой реальности.
Мало-помалу моральный надрыв преобразовывается в опасное переосмысливание самого себя и своего места промежду людей. Медведь инициирует понимать, что обыкновенная попытка сберегать мягкость, добросердечную усмешку и стремление вращаться не столько не спасают его, однако и делают еще больше чувствительным накануне чужестранный бессердечностью. Он всё безоблачнее видит, что общество, какое боготворит утверждать о приличиях, для разбирательстве добровольно растаптывает тех, кто не надписывается в его удобные рамки. В таком обществе отзывчивость перестаёт существовать насильственно и инициирует приниматься как приглашение к новому унижению.
Преображение Артура стращает собственно своей внутренней логикой. Это не непредсказуемый звук безумия, вспыхнувший на пустом месте, а счет продолжительного имущества боли, оскорбления и отчуждения, для какие никто не захотел указать вовремя. Сталкиваясь с человечной безжалостностью сначала и снова, он перестаёт разыскивать конец обратно к нормальности, причинность велико не верует в её существование.