Для Уилсона уже само присутствие останавливается нелегкой работой: необходимо сберегать лицо, воздерживать давление, приноровляться к чужим ожиданиям и при всем при этом уберечь заключительные фрагменты личного достоинства. Он не старается завоевать мир — он всего исключительно хочет, дабы согласий закончился прижимать его вниз.
Но течение в этой сфере чрезвычайно быстрое, чрезвычайно бесчеловечное и грязное, дабы возможно водилось элементарно отрываться по поверхности и надеяться на случайное спасение. Общественная помойная яма, в какой очутился Уилсон, задерживает тем самым, что не даёт опоры: тут несть безоблачных ориентиров, кристальной честности и безопасной дистанции через чужестранный жестокости. Человек возможно сколько хочешь стараться существовать осторожным, незначительным или удобным, но этого недостаточно, иногда сама обстановка выстроена так, дабы слабосильный тонул, а находившийся сдавался.
Это и осуществляет ситуацию Уилсона мучительно известной и сильной. В ней нет героического размаха, однако потреблять исполнительное чувствование человека, какого жизнедеятельность зарезала в среду, где безостановочно требуется супротивничать невидимой, но разрушительной силе. Его стремление элементарно придерживаться на плаву звучит будто исключительно добросовестная и горькая формулировка присутствия между, какое чрезвычайно ежеминутно бесчувственно к тем, кто не поспевает после его жёстким течением.