Наружная баталия останавливается парированием такого напряжения, какое давным-давно копилось внутри: богатырь сейчас не имеет возможности безусловно облокачиваться на привычные средства, однако всякое его постановление всегда больше устанавливает под сомнение величины промежду личностью и образом, промежду жизненным мужиком и символом, сделанным костюмом. Собственно оттого новоиспеченное столкновение оказывается небезопасным дважды — как на бранное поле, аналогично внутренне того, кто приспособился закрывать колебания после личиной уверенности.
Тревожный неприятель в такой летописи величествен не столько как источник угрозы, однако и как ускоритель внутреннего перелома. Он вынуждает богатыря орудовать в крайней степени раздражения, отбирает ощущения контроля и принуждает встретиться с вопросами, какие раньше вытанцовывалось откладывать. Сколь великовата крепость самого человека, ежели ампутировать у него броню, технологии, статус или образ, с которым его привыкли принуждать окружающие? Не превращается ли костюм в нечто большее, нежели состояние защиты, — в подмену оригинальной личности, в оболочку, после какой комфортно закрывать страх, тусклость и неуверенность?
Фундаментальный вопрос, некоторый давным-давно беспокоит его, — что важнее, человек или костюм, — перестает существовать абстрактной думой и преобразовывается в орган всей истории. Протест для него не может статься разыскан в одной победе или эффектном подвиге, поэтому что он объединен с соображением личной сущности.