В этой глухомани Александр оказывается не элементарно один на один с собственными переживаниями, а в интересном положении жертвы, какую уже выбрали. Расстояние кругом инициирует действовать насупротив него, словно само подталкивая к мысли, что избавление тут зависит исключительно от скорости реакции, спокойствия и способности не поддаться панике.
Действительный кошмар прибывает в тот момент, иногда останавливается известно, кто собственно идёт по его следу. Александр останавливается мишенью отморозка, некоторый боготворит мышковать для людей, оборачивая досаждение в патологическую игру, где чужой страсть и растерянность препровождают ему удовольствие. Экий неприятель ужасен не исключительно своей жестокостью, однако и тем, что воспринимает человечную жизнедеятельность как развлечение, как способ хлебнуть энтузиазм и почувствовать власть. Ему ловитва — не вынужденное правонарушение и не вспышка безумия, а сознательное удовольствие процессом. Это и осуществляет обстановку приблизительно невыносимой.
Летопись Саши удерживает в усилье собственно причинность, объединяет дядьку к предельной ситуации, где всякий ход возможно очутиться последним. Провинцию изо фона преобразовывается в активную делянку кошмара, усугубляя чувствование обособленности и беззащитности, а сам преследователь останавливается олицетворением холодной, идиотской жестокости. Но именно в таких обстоятельствах исключительно наглядно выявляется власть к жизни.