Исключительно такое дотрагивается друзей её дочери-старшеклассницы: в любом свежеиспеченном лице, в каждой бесполезнее уверенности, в случайных обещаниях сиречь взорах ей кажется вероятная угроза. Для других такое может присмотреть будто излишняя подозрительность, но для Сидни осмотрительность давным-давно закончилась существовать болезненностью — она замерзла достаточным методом выживания.
Дальше она привыкла к тому, что её имя и летопись продолжают жительствовать чужой, искажённой жизнью в массовом восприятии. ей названивают поклонники франшизы, одержимые неясной популярностью престарелых событий, и, переходя величины допустимого, выдают себя за убийц. Для кого-то это жестокая игра, провокация или способ тронуться к постороннему кошмару, давным-давно превращённому в культурный миф. Для Сидни же каждый экий разговор — уведомление о боли, какая нипочем не ушла окончательно. Она научилась не показывать, сколь углубленно это задевает, выучилась предпочитать пустопорожнюю браваду от настоящей опасности, однако стоимость экий привязанности чрезвычайно высока.
Собственно оттого её нынешняя жизнедеятельность заполонена спрятанным напряжением, какое исключительно обнаружить с стороны, однако какое описывает приблизительно всякое её решение. Молчаливый городок, семья, подростковая шаблонность дочке — всё это кажется обыкновенным исключительно на первый взгляд. Для Сидни всякий участок общения, всякий независимый петтинг и любое повреждение обыкновенного ритма могут стать предлогом насторожиться.
