Собственно оттого парамнезию о предоставленном слове не отпускает его и оборачивает любую встречу, всякий принцип и всякое душевнее расположение подтащиться к Гвен в мучительный конфликт промежду сердечком и долгом. Ему это не вопрос беспомощности или упрямства, а постоянная защита с собой самим, где ни один разбор не приносит значительного облегчения.
Впрочем подавить это обещание оказывается значительно сложнее, нежели ему предоставлялась возможность себе представить. Привязанность не покоряется беспритязательный логике запрета, а близость, единожды образовавшаяся промежду людьми, не исчезает из-за того, что кто-то постановил прекратить её ради безвредности сиречь правильности. Продолжает испытывать существование Гвен в своей жизни аж тогда, иногда старается придерживаться для расстоянии. Их связь чрезвычайно сильна, дабы испариться бесследно, а его расположение предохранить её исключительно увеличивает внутреннюю тягу существовать рядом. Чем больше он старается осуществить предоставленное слово, тем безоблачнее понимает, что отказ от любви также наносит невралгию — и ему, и ей.
Собственно в данном усилье обнаруживается серьезность его истории. Оказывается промежду двумя правдами, всякая из которых самостоятельно неоспорима: он должен придерживать обещание, причинность разумеет опасность, и в именно это время не возможно элементарно повычеркать Гвен из своей жизни, словно их чувства прилично не значили. Его внутренняя защита останавливается больше всякого наружного конфликта, причинность тут несть лёгкого выхода, победы кроме издержек сиречь решения, какое не оставило бы следа.
